Японская ракетка (1974, Наталия Швец)

| рубрика «Библиотечка» | автор st
Метки: ,

Рассказ из сборника "Мой друг работает в милиции" (издательство "Детская литература" 1974) повествует о печальных последствиях, к которым приводит русского человека увлечение иностранным ширпотребом.

Занятен факт: читая этот незатейливый агитпроп в начале 1980-х, у меня не возникало мысли, что "горе-предприниматели" занимались полезным делом, не принося никому убытков. В то же самое время ситуация, когда теннисисты-перворазрядники клеили себе накладки из обрезков японских "Сривер", распределяемых мастерам, вызывала не отторжение, а даже некоторую зависть к тем, кто эти обрезки мог достать. Потому что японскую накладку можно было купить только у спекулянтов по цене в размере месячной зарплаты моей матери.

Во время проведения чемпионата Европы в Москве в 1984 году "фарцевали" накладками активно. Но это -- в Москве. По слухам, кого-то из спортсменов сборной (не Строкатова ли?) даже пытались повязать наши доблестные органы.

Произведение представляет собой путеводитель повседневной жизни: беспросветная нищета, дефицит всего, блат, очереди, ходящие в "загранку" избранные и безотцовщина, от которой страна не оправилась даже 30 спустя после войны. И это, на минутку, в Ленинграде.


Мы стоим друг против друга: Димка и я.

Димка чуть хмурится, и от этого над его левой бровью подрагивает еще не успевший зажить шрам.

Я ковыряю носком сандалии песок и все не решаюсь поднять на Димку глаза. Мне стыдно смотреть ему в лицо, особенно на эту багровую полоску. Но вот он вынимает из-за спины руку и протягивает ее мне:

— Здорово!

У меня что-то сжимается в горле, но, еще ожесточеннее пиная песок, я говорю:

— Брось, Димка! Ты теперь со мной не захочешь…

Махнув рукой, я убегаю в глубь двора под заваленную строительным мусором арку и пробираюсь на тихий, безлюдный дворик, кусочек зелени между слепыми стенами домов.

Здесь я бросаюсь лицом в жухлые, отдающие запахом сена одуванчики и начинаю плакать, хотя не плачу уже пять лет и ни за что не заплакал бы, если бы меня видели. Но меня не видит никто, и никто на всем свете не придет за мною. Даже мама. Даже Димка.

Наплакавшись вволю, я начинаю вспоминать.

2

— Ди-имка! Сере-ежка! Выходите скорей! Что Яшке отец приве-ез!..

Голос маленького, щуплого, как щегленок, Сеньки ворвался в мое окно так звонко, что показалось — от него, а не от утреннего ветерка всколыхнулась прозрачная занавеска.

Но я не спешил выйти. Сенька мог поднять крик из-за любой чепухи. Кроме того, ни Димка, ни я — мы не дружили с Яшкой как раз потому, что он слишком хвастался всякими штучками, которые привозил ему отец из дальних плаваний.

Время от времени Яшка приносил в школу диковинные открытки и марки и как бы невзначай принимался их рассматривать. Его тотчас окружали ребята, а он пыхтел от важности и удовольствия. Но стоило попросить у него что-нибудь, и Яшка сердито краснел, его светлые широкие брови начинали ходить вверх-вниз, как две гусеницы, он передразнивал:

— «Дай, дай»! Не казенное…

И торопливо прятал свои сокровища в парту.

Мы с Димкой никогда ничего не просили у него и даже не подходили к нему в такие минуты, а потому и сейчас я не торопился узнать, что еще за невидаль появилась у Яшки.

Однако Сенька не унимался.

— Сере-ежка! Ди-имка! У Яшки новая ракетка! Японская! Я сам видел!..

Кусок жареной колбасы застрял у меня в горле, и я так поторопился к окну, что запутался в занавеске.

— Врешь! — прокричал я, и тотчас этажом ниже выставилась из окна темноволосая голова Димки.

— Да-а! — неистовствовал Сенька. — Губка, оранжевая! Сейчас вынесет!

Чтобы понять друг друга, нам с Димкой достаточно было одного взгляда. Из парадной мы вылетели, как пули из двуствольного ружья. За нами мчались светловолосый Витек, племянник дворничихи тети Зины, приехавший к ней на каникулы из Выборга, и новый Димкин сосед Борис, старше нас на год. Больше никого из ребят по летнему времени не было в городе.

Мы обступили Сеньку, и он, подпрыгивая на месте от восторга, принялся рассказывать о том, какая красивая эта новая Яшкина ракетка, какая гладкая на ней резина, как крутит она мяч, — никак не взять после удара. Яшка грозил обыграть нас всех и даже меня не выпустить из десятка.

Мы слушали Сеньку затаив дыхание, но последние его слова покрыл дружный смех. Обыграть меня! Да имей Яшка какую угодно ракетку, никогда ему не выиграть.

Насмеявшись вдоволь, мы пошли в тот угол двора, где вот уже год стоял наш теннисный стол. Да, ровно год назад взрослые жильцы нашего дома на проспекте Огородникова вышли на субботник и за два дня подняли посредине двора асфальт, посадили кусты акации и сирени, устроили газончики, песочницу и качели, а чуть поодаль поставили этот самый стол, который смастерили дядя Вася, столяр, и Алексей Иванович, Димкин отчим, милиционер.

Я хорошо запомнил те дни не только потому, что мы вовсю помогали взрослым: именно тогда мы впервые увидели Димку вместе с отчимом.

Я знал, что Димка очень любил отца. Его отец был шофером и погиб четыре года назад. Проезжая по загородному шоссе, увидел, как ребятишки возятся не то со снарядом, не то с миной, выскочил из машины и расшвырял их в стороны, но сам не успел укрыться: мина взорвалась.

О том, что тетя Светлана, его мать, снова вышла замуж, Димка сказал только мне. Он хотел что-то добавить, но только поморщился и отвернулся.

И вот они с отчимом вышли на субботник.

Алексей Иванович был не в своем обычном голубовато-сером мундире с погонами капитана милиции, а в синем тренировочном костюме. Подстриженный под «бокс», худощавый, среднего роста, он выглядел не то спортсменом, не то тренером.

Он взялся за дело энергично, весело, и вскоре к нему стали обращаться за советом и помощью. Все время он старался устроить так, чтобы Димка был рядом.

Димка работал молча. Губы его были плотно сжаты, и казалось, что он вот-вот бросит все и убежит неизвестно куда, подальше от нашего дома.

Я понимал его. Еще бы не понимать! Отец ушел от нас, когда мне было восемь лет, а сестре Варюшке, или, как мы ее звали с мамой, Варежке, всего полтора года. И хотя мне совершенно не за что было сердиться на Алексея Ивановича, хотя он был неизменно приветлив и даже шутил с нами, я старался не глядеть в его сторону…

Мы ожидали Яшку добрых полчаса. За это время я успел обыграть Бориса, Димку, Сеньку и Витька поодиночке, а потом в паре с Димкой — всех ребят попарно. Во двор вышла с метлой тетя Зина, и мы с Димкой побежали помогать ей разворачивать резиновый шланг для поливки нашего садика. Выкатила голубую детскую коляску старшая сестра Сеньки Надя и уложила туда двоих малышей в одинаковых белых одеяльцах с синими бантами на боку. Она пошла в магазин, а мы по очереди присматривали за малышами, что было очень просто, так как сообразительные братья почти все время спали.

Мы уже забыли о Яшке и его необыкновенной ракетке, как вдруг от коляски с двойняшками раздался истошный Сенькин крик:

— Теть Зина! Мне надо идти!

И Сенька кубарем выкатился из сирени, выдохнув:

— Яшка идет!

Мы обернулись. По двору шел Яшка — и не один. С ним рядом неторопливо шагал дядя Вадя, его отец. Они были похожи и не похожи: оба невысокого роста, какие-то квадратные. Волосы у обоих были почти белые, только у дяди Вади они курчавились, а у Яшки походили на пух. Зато носы совершенно разные: у дяди Вади — прямой, а у Яшки — маленький, зажатый щеками, как кнопочка. Дядя Вадя смотрел немного свысока, а Яшка словно был чем-то недоволен.

Одеты они были смешно: в короткие штанишки желтого и голубого цвета и кофты; дядя Вадя — в бежевую с коричневыми и зелеными пирамидами и сфинксами, а Яшка — в пестренькую. На ногах у них были сандалии: переливающиеся, словно перламутровые пуговицы, — на дяде Ваде, и черные лакированные на каблучках, как у девчонки, — на Яшке.

Это было потешно, но мы смотрели не на Яшку и не на его отца, а на то, что Яшкин отец держал в руке: желтый кожаный чехол с золотой «молнией», в котором, мы знали, была ракетка.

Они подошли, и дядя Вадя не торопясь начал расстегивать «молнию». Показалось полированное дерево, затем что-то красное, полумесяцем. Этот полумесяц стал шириться, и наконец — вся огненно-алая, в маленьких ровных шашечках насечки, с мягкой розовой прокладкой губки у основы — она вышла из чехла, как из раковины, — невиданное чудо.

Она была так красива и казалась такой легкой и удобной, что я позабыл о том, что за человек Яшка, взял ракетку в руки и даже взмахнул ею, пробуя удар. Тут же дядя Вадя по-хозяйски отобрал ее у меня, назидательно добавив:

— Хватит, хватит, не казенная! — А затем оглядел нас: — Ну, кто тут чемпион?

Обиженный на него за жадность, которую мы с Димкой не прощали и Яшке, я понимал, что мне не надо вставать к столу. Но надежда хоть на один сет заполучить замечательную ракетку была так сильна, что, взяв свою старую, кособокую, с потершейся резинкой деревяшку, я вышел к сетке. Ребята устроились на скамейке под акацией — «болеть».

Больше всех шумел в ожидании партии Сенька. Когда дядя Вадя замахивался для удара, Сенька ахал и хватался за голову, а при моей удачной защите кричал: «Ура!» — и мчался за укатившимся шариком. Я ждал того хитрого закрученного удара, о котором говорил Яшка, но дядя Вадя, очевидно, приберегал его для игры. Наконец он положил шарик на раскрытой ладони, что означало начало партии, и спросил:

— По нулям?

Я молча кивнул головой и взъерошил мокрую челку. Дядя Вадя смешно присел, высоко подбросил шарик и вдруг резко ударил по нему ракеткой. Я бросился вправо, куда должен был отскочить шарик, но не успел подставить ракетку, как он взмыл вверх и скрылся где-то в кустах сирени, куда никогда не залетали наши шары.

Обескураженный, я оглядывался, разыскивая его, а затем, под довольный хохот дяди Вади и не менее радостное подхихикивание Яшки, долго искал шарик в густых листьях. Затем я отдал его дяде Ваде, тот еще раз присел, подбросил шарик еще выше и ударил по нему уже с другой стороны, послав его в противоположный угол двора. На скамейке тревожно зашептались.

— Спокойнее! — негромко сказал со своего места Димка, когда я, удрученный, вновь вернулся к столу. Но последовать его совету я уже не мог. Закрученный необъяснимым образом мяч гонял меня из угла в угол до тех пор, пока я не оступился и не растянулся во весь рост.

Ребята зашумели, повскакали, вновь окружили дядю Вадю и принялись разглядывать ракетку. Надо мной наклонился Димка.

— Больно? — спросил он, поморщившись, будто сам разбил колени и локти. Я покачал головой и поднялся. В руке у меня еще была моя деревяшка с облезшей резиной и выщербленной ручкой, которая принесла мне столько побед. Теперь я и смотреть на нее не хотел. Собравшись с духом, я подошел к дяде Ваде.

— А сколько стоит такая ракетка? — спросил я, и от волнения у меня пересохло в горле.

Дядя Вадя усмехнулся и, обмахиваясь полой кофты в пирамидах и сфинксах, ответил вопросом на вопрос:

— А ты что, купить ее хочешь? На какие шиши?

— У матери денег попрошу.

— Твоей матери на штаны бы тебе заработать. А такая ракетка стоит подороже штанов.

Кровь прилила к моему лицу.

— Что же вы думаете, только у вашего Яшки все должно быть? — спросил я запальчиво и в этот момент почувствовал, что кто-то стал рядом со мной. Это был Димка.

— Брось, — еле слышно проговорил он, — проживем и без ракетки. Пошли, ребята!

Сенька с Витьком попятились от стола. Борис с сожалением глянул на ракетку в руках дяди Вади и тоже подался в сторону. Но я уже ничего не видел. С ненавистью, глаза в глаза, я хрипло крикнул дяде Ваде:

— Будет у меня такая ракетка! Увидите, будет!

И стремглав, под грозный окрик тети Зины, бросился вон из двора.

3

Я выбежал на набережную Фонтанки и помчался, сам не зная куда. Перебежал Старый Калинкин мост и остановился только на площади Репина. В прохладном тенистом сквере я рухнул на скамейку и закрыл лицо руками.

Что я наделал! Как я теперь появлюсь во дворе? Даже если удастся найти такую ракетку, где взять денег? У мамы?

Я на минуту представил себе нашу комнату, залитую теплым сумеречным светом, и маму с Варежкой, сидящих за столом у окна. Варежка рисует неизменных девочку Эли и ее верного пса Тотошку, а мама печатает на своем стареньком «Ундервуде». Время от времени она поправляет на переносице очки, и тогда бывают видны ее глаза, такие усталые, что становится стыдно за себя: ничем-то я не могу помочь маме.

Нет, никогда я не попрошу у нее ракетку!

Рядом со мной кто-то осторожно кашлянул. Я обернулся и увидел мужчину средних лет с залысинами на седоватых висках и тонкими усами-ниточками над верхней губой. Он был в темно-коричневом костюме в узкую полоску и рубашке с круглой деревянной брошью вместо галстука. На меня он смотрел как будто с участием.

— У тебя что-нибудь случилось? — спросил он, присаживаясь на скамейку.

Я замялся.

— Случилось, — кивнул мужчина. — Просто ты не хочешь сказать, что именно. А между прочим, иногда имеет смысл с кем-нибудь поделиться своей бедой. Ты поссорился с родителями?

Я отрицательно качнул головой.

— С друзьями? Что-нибудь потерял?

Мужчина так участливо расспрашивал меня, что вдруг, сам не зная почему, я рассказал ему обо всем. Он выслушал меня молча, а когда я кончил говорить, постучал пальцами по колену и спросил:

— Значит, тебе нужна ракетка?

Я понуро кивнул.

— Хорошо, — продолжал он, подумав, — а если бы ты мог на нее заработать?

Я с сожалением усмехнулся:

— Меня не возьмут на работу.

— А если бы кто-нибудь тебе помог? Скажем, я? — Он чуть придвинулся и понизил голос. — Понимаешь… Кстати, как тебя зовут?

— Сергей.

— Так вот, понимаешь, Сергей, я работаю начальником пионерского лагеря в Токсове. Тебе, наверное, известна эта станция?

Я ответил утвердительно: в Токсово, на рыбалку, мы ездили с Димкиным отцом, когда он был жив.

— Но в городе у меня много дел. И мы могли бы договориться так: ты стал бы моим связным, а я в свою очередь постарался бы найти ракетку. Правда, сам я в них ничего не понимаю, но, скажем, наш физрук Олег Николаевич, с которым я тебя, безусловно, познакомлю, очевидно, мог бы помочь тебе.

— Такую самую? Японскую?

— А почему бы и нет? Подумаешь, редкость!

Я смотрел на собеседника, не веря удаче.

— Ну как, идет?

— Конечно! — воскликнул я. — А вы не… не раздумаете?

Мужчина рассмеялся.

— Маленькая деталь, — сказал он. — Я, как ты уже понял, педагог. Мой прямой долг помочь любому школьнику. Больше вопросов не будет? Ну и прекрасно. Меня зовут Борис Всеволодович. Итак, приступим к делу. — Борис Всеволодович сделал паузу и заговорил все так же негромко, но увлеченно: — Дело в том, Сережа, что ребята из моего пионерского лагеря — сами! — собрали магнитофон. И ты, очевидно, представляешь, как им не терпится делать записи. Но для этого нужно много ленты, ребят-то ведь тоже много! И вот мы: Олег Николаевич, наша старшая пионервожатая Марина Владимировна и я — приехали в город. Однако покупать сто или двести кассет нам, взрослым, просто неудобно. В конце концов пионерлагерей много, лента всем нужна. Другое дело, если бы это сделал кто-нибудь из ребят, например, ты. Ну, как?

Я, конечно, согласился пойти в магазин и уговорить продавщицу тетю Валю дать нам побольше ленты. Услышав о том, что тетя Валя мне знакома, Борис Всеволодович спросил, не вспомнит ли она, что я-то вовсе не в пионерском лагере, а дома. Но я ответил, что тетя Валя знает нас, ребят, только в лицо.

Мы поднялись со скамейки и вышли на площадь. После сквера здесь показалось очень жарко, даже ветерком не веяло от Фонтанки. По Калинкину мосту навстречу нам, обмахиваясь кружевным платочком, быстро шла молодая черноволосая женщина, одетая в пышную пеструю юбку и блузку с воланами. Она то и дело облизывала ярко накрашенные губы.

— Вас только за смертью посылать! — сказала она сердито Борису Всеволодовичу. — Очередь-то проходит!

— Марина Владимировна, — с укором сказал Борис Всеволодович, — прежде всего познакомьтесь: это — Сережа, он согласился нам помочь.

Марина Владимировна посмотрела на меня критически и все еще неприветливо сказала:

— Ладно, посмотрим, на что он годен! — Она подтолкнула меня в плечо: — Идем. И не вздумай узнавать его в магазине!

Я понял, что она имела в виду Бориса Всеволодовича, и, уже не оборачиваясь, поспешил за ней.

В магазине, небольшом, с невысокими потолками, действительно толпились покупатели. Но Марина Владимировна довольно быстро растолкала всех, приговаривая: «Разрешите, разрешите! Встали тут, не пройти!» — и протащила меня за собою к прилавку.

В очереди мы оказались впереди молодого человека в черных очках, державшего в руках большую спортивную сумку. Через несколько минут мы уже стояли перед спокойной, невозмутимой тетей Валей. До сих пор у нее брали по три — пять коробок с лентой. А тут Марина Владимировна улыбнулась и произнесла нежно, почти нараспев:

— Нам, пожалуйста, сто двадцать.

— Сколько? — думая, что ослышалась, переспросила тетя Валя.

— Понимаете, — заторопилась объяснить Марина Владимировна, но затем ловко вытолкнула меня вперед: — Сережа, лучше объясни все сам!

Покраснев от волнения, я стал пересказывать историю, поведанную мне Борисом Всеволодовичем, а когда замолчал, из очереди раздался его же голос:

— Уважительная причина. Можно пойти навстречу, товарищ продавец!

— Не имею права, — покачала головой тетя Валя.

— Тетя Валя, пожалуйста! — попросил я.

— Случай уникальный! — проговорил молодой человек в очках, что-то жуя. — Дайте им ленту, не задерживайте очередь.

За нас вступились и другие. Марина Владимировна поспешила достать деньги и протянула их тете Вале. Та чуть заметно улыбнулась мне:

— Не знала, что ты такой мастер!

И выложила на прилавок целую груду коробок. Марина Владимировна ловко упаковала их в две безразмерные сетки, и мы вышли на улицу.

— Ох! — вздохнула она облегченно, но тут же заторопилась вновь: — Что ты стоишь как истукан? Сейчас будут выходить наши, не привлекай внимания.

Последних ее слов я не понял, но мы уже заспешили к трамвайной остановке и даже проехали до Театральной площади, где стали ждать Бориса Всеволодовича и Олега Николаевича. Они вскоре появились, причем Олегом Николаевичем почему-то оказался тот самый парень в черных очках, который стоял позади нас и поддержал Бориса Всеволодовича. В его сумку мы и сложили все кассеты. А потом Борис Всеволодович велел мне сбегать за мороженым, в то время как сам, наверное, рассказал мою историю остальным, потому что, когда я вернулся, Олег Николаевич посмотрел на меня хоть и с неохотой, но спросил, занимаюсь ли я спортом. Я ответил, что зимой хожу на лыжах, а сейчас играю в пинг-понг, но только во дворе.

— Только! — Борис Всеволодович посмотрел на своих товарищей, словно приглашая их продолжить разговор. — Из дворов, Сережа, вышла половина наших чемпионов.

— Сделаем тебе лопату, — неохотно буркнул Олег Николаевич, и я даже не сразу понял, что под лопатой он подразумевает ракетку. Я вопросительно посмотрел на Бориса Всеволодовича.

— Ах, эта несловоохотливость спортсменов! — покачал головою тот. — Сережа, все в порядке. Я договорился с Олегом Николаевичем. Конечно, японскую ракетку достать, как ты сам понимаешь, трудно, но он достанет. Ну, а теперь не будем терять времени. После обеда ленту привезут в магазин на Московском проспекте.

Я с готовностью поднялся. А по пути в магазин все думал о том, какие со мной творятся невероятные вещи.

4

В тот день мы побывали еще в нескольких магазинах, и в каждом я рассказывал историю о собранном ребятами магнитофоне.

Наконец сумка Олега Николаевича наполнилась до краев — и меня отпустили домой. Дома я сразу отправился в ванную, а когда вернулся в комнату, на столе стояла тарелка с моим любимым фасолевым супом.

Варежка тут же потребовала, чтобы я посмотрел, какие красивые туфельки на девочке Эли и какая замечательная голубая стрекоза летает над Тотошкой. Затем мама, не отрывая глаз от строчки, сказала, что ко мне дважды забегал Димка, который напоследок просил передать, что уезжает с отчимом во Всеволожск к его матери. Она заболела, и за ней совершенно некому ухаживать.

Это известие огорчило меня, тем более что я понимал: поездка для Димки — не радость. Просто он привык всегда всем помогать. Он помогал даже Яшке, когда тот подвернул на катке ногу и не ходил в школу.

Мамина машинка стучала и стучала. Я вспомнил, что совсем ничем не помог ей сегодня по дому, и пошел на кухню. Вымыл посуду и начистил на завтрашний обед картошки.

После этого я пошел в свой уголок, где на бывшем мамином, а теперь моем письменном столе стоял большой круглый аквариум, подаренный мне Димкой. Здесь в голубовато-зеленой воде, ловко скользя между зарослями водорослей и гротами, играли разноцветные рыбки.

Самыми красивыми среди них были неончики, такие фосфорические торпедки с яркими огоньками на боках.

Но больше всех других рыб я любил скромных барбусов, которых Димка подарил мне вместе с аквариумом. Сейчас, разыскав полосатые треугольнички среди песчаного пастбища, я стал наблюдать за ними и думать о том, что сейчас делает Димка в чужом доме, среди чужих людей.

5

Утро следующего дня было солнечным и чистым. Проснулся я рано, когда мама только собирала Варежку в детский сад. Она спешила, и я сказал, что сам отведу Варежку, которая очень обрадовалась.

Когда, чмокнув меня в щеку, Варежка скрылась за дверьми детского сада, я не спеша пошел к проспекту Газа. Сознание того, что мне предстоит дело, наполняло меня каким-то новым уважением к себе, хотя и не хотелось опять идти в магазин и рассказывать о собранном ребятами магнитофоне, к которому я не имел никакого отношения. И я очень обрадовался, когда на скамейке под вязом увидел одного Олега Николаевича. В ослепительно бьющих отражаемым светом очках, в белых джинсах и такой же белой, правда, не первой свежести, рубашке, он сидел на скамейке, скрестив на груди руки.

Я поздоровался, но он лишь неопределенно пошевелил губами, а потом сказал:

— Разносить будем. По квартирам.

— Уже записи есть? — спросил я.

— Мг-м.

— К родителям пойдем? Говорящие письма? — догадался я.

Мы прошли несколько кварталов по набережной Фонтанки и оказались в маленьком, тихом переулке, среди старых массивных домов темного камня. Здесь Олег Николаевич достал из сумки несколько коробок с пометками: «Армстр.», «Гут.» и «Сестр. Бер.». Наверное, это были названия песен, записанных ребятами. Он заглянул в записную книжку.

— Есть. Вот этот подъезд. Квартира сорок один, спросишь Гусакова.

Я понимающе кивнул и побежал через дорогу. Дверь квартиры сорок один открыл мужчина средних лет в пижамных брюках и майке. Сначала он не понял, зачем я пришел, потом обрадовался:

— Смотри, как быстро! Действительно — фирма! А я, грешным делом, боялся, думал, наболтал тот усатый.

Я объяснил, что Борис Всеволодович — начальник пионерского лагеря, что ребята сами сделали магнитофон, и он уже работает.

— Стало быть, он вас приспособил? — еще больше удивился мужчина. Я объяснил ему, что Борис Всеволодович никого никуда не приспособил, просто у нас — технический кружок.

— Смотри, как устроился! — покачал головой мужчина и вдруг засомневался. — Самодельный магнитофон… Запись-то, наверное, барахло?

Я обиделся и, хотя в глаза не видел магнитофона, стал уверять, что запись прекрасная. Мужчина махнул рукой:

— Ладно, парень. Передай своему старшему, что, если он меня обманул, найду его хоть в лагере, хоть в яслях.

Я хотел еще что-то сказать, но он захлопнул дверь. Огорченный, я спустился вниз. Олег Николаевич ждал меня на набережной.

Мы пошли дальше бесконечными поворотами и окольными переулками, пока не вышли на Садовую улицу в том месте, где ее пересекает проспект Майорова. Во дворе одного из угловых домов мне нужно было разыскать Фантеева.

Им оказался маленький старичок в очках на резиночке вместо дужек. Сначала он не хотел меня впускать и, повернувшись ко мне правым ухом, несколько раз переспросил, к кому я пришел, потом догадался:

— Ах, вы к моему внуку! Передать ему вот это? Пожалуйста, пожалуйста. Он знает, что здесь?

— Не внуку, а от внука! — прокричал я ему.

— От внука? Простите, а где вы его встретили?

— Как — где? В пионерском лагере! Он записал на этой пленке, наверное, свой голос или какую-то песню и прислал вам.

— Мой внук?

— Ну, да!

— Еще раз простите, но к кому вы, собственно говоря, пришли?

— Да к вам, к Фантееву!..

Третий адрес выпал на Средне-Подьяческую улицу, где нам была нужна какая-то Мухина.

Мне открыли, и в сумеречной прихожей, освещенной небольшой лампочкой в голубоватом плафоне, я увидел женщину, похожую на Снежную Королеву из любимой сказки Варежки. Белокурая, одета во что-то голубое с белыми кружевами. Я робко поздоровался и спросил Мухину. Голубая ответила, что это она и есть. Я протянул ей коробки:

— Это вам.

Голубая только взглянула на коробки и ни о чем не спросила, а велела подождать и скрылась в глубине квартиры. Затем она вышла снова и что-то вложила мне в руку.

— Молодец, — сказала она равнодушно.

Попрощавшись, я стал спускаться вниз, но разжал пальцы, и стены лестничного проема словно качнулись: у меня на ладони лежала пятидесятикопеечная монета!

Я бросился назад и изо всех сил бешено зазвонил в колокольчик. За дверьми послышались торопливые шаги, и голубая так поспешно распахнула их, что чуть не столкнулась со мной нос к носу.

— Что случилось?

— 3-зачем вы мне дали денег? — почему-то заикаясь, выговорил я. — Эт-то же вам от ваших детей!

И сунул ей полтинник.

— Моих детей? — в свою очередь возмутилась голубая и вдруг яростно затопала ногами: — Нахал! Спекулянт! Вон отсюда! Чтоб духу твоего не было!

Она кричала напрасно: пулей, почти не касаясь ступенек, я слетел вниз и помчался к скверу. Запыхавшись, я остановился у скамейки, на которой полулежал Олег Николаевич, и выпалил, сжав кулаки:

— Она дала мне денег!

Олег Николаевич слегка пошевелился, но ничего не сказал.

— Она дала мне денег! — повторил я.

Он поправил очки и посмотрел на меня.

— Ну и что?

— Как — что? — возмутился я. — Понимаете, она дала мне денег! Прямо сунула в руку.

— А ты не взял? — поинтересовался он.

— Конечно, нет! Но как она смела?

Олег Николаевич слабо махнул рукой.

— Вы не верите? — в отчаянье спросил я.

Он остановился.

— Слушай, долго ты будешь… — Он сделал неопределенный жест. — …Надоедать мне? — Он с трудом нашел нужное слово. — Тебе порядочный человек дал денег, а ты не взял. И зря. Сейчас бы пива выпили, то есть я хотел сказать — газированной воды. Голова болит…

— Вы все шутите, — озадаченно сказал я, — а я не понимаю, как она могла дать мне этот проклятый полтинник? Я же письмо привез от ее детей!

— Детей, носорогов в полосочку, — сказал Олег Николаевич. — Ты все-таки чудак… Ладно, идем. Нам с тобой еще сегодня вкалывать и вкалывать.

6

…Я лежу в траве, надо мной бездонное синее небо, в котором словно никогда и не бывало облаков. Сюда я прихожу в заветные минуты.

Здесь я читал письмо от Димки, с дачи. Он писал, чтобы я не расстраивался из-за ракетки. Я все равно играю лучше многих, и мне надо по-настоящему тренироваться.

Еще он писал, что мать Алексея Ивановича поправляется, снова ведет юннатский кружок для ребят младших классов. С Алексеем Ивановичем в выходной день они вскопали весь участок и засеяли, а теперь поливают и пропалывают. Малыши так привыкли к Димке, что без него не ходят даже купаться.

Потом я прибежал сюда в тот день, когда Олег Николаевич вынул из сумки зеленую ракетку с надписью «Лич» у рукоятки и протянул ее мне, впервые за все время весело глядя на меня:

— Ну что, доволен?..

Я примчался в этот любимый двор и сплясал индейский танец. Я прыгал и вопил от полного, безудержного счастья.

Если бы я мог вернуть этот день! Если бы я не взял эту ракетку! А она была даже лучше Яшкиной, все говорили.

7

Неожиданно приехал Димка. Я увидел его в нашем дворе, когда вернулся из очередной поездки по городу. Димка играл моим «Лич», а Санька объяснял ему, как дядя Вадя закручивает мяч.

Мы с Димкой сыграли партию, а потом отправились на Невский, потому что назавтра был день рождения Варежки и нужно было купить ей подарок. Варежка жила на даче с детским садом. Мы с мамой собирались съездить к ней.

По дороге Димка объяснил, что мать Алексея Ивановича выздоровела, и он вернулся, хотя мог погостить за городом еще.

А потом он признался, что твердо решил стать шофером, как отец, и после восьмого класса уехать во Всеволожск, где есть сельскохозяйственный техникум, в котором можно выучиться сразу на механизатора и на шофера.

Я рассказал ему о встрече с Борисом Всеволодовичем.

В это время мы подошли к Невскому.

Я решил купить Варежке плюшевого пса, который напоминал бы Тотошку, — черного цвета и с лохматой шерстью. Именно таким он был нарисован в Варежкиной книжке.

В магазине подарков Тотошки не нашлось, и мы с Димкой отправились в Гостиный двор, где на небольшом лотке, рядом с секцией пластинок и магнитофонных записей, увидели совершенно черного и такого лохматого игрушечного пса, что в его густой шерсти совсем терялись маленькие блестящие глазки. Мы уже вертели пса в руках, как вдруг до меня донесся знакомый негромкий голос:

— Пожалуйста, что хотите: есть записи Гутмана, Армстронга, сестер Берри, американских цыган… Никаких подделок, качество записей гарантируется.

Я обернулся. В нескольких шагах от нас за пустым киоском театральной кассы стоял Борис Всеволодович и разговаривал с каким-то мужчиной, вытиравшим лоб белым платком.

— Хорошо, хорошо, согласен, — торопливо закивал мужчина. — Как вас найти?

— Дайте мне ваш адрес, доставим на дом…

Мужчина поднял брови.

— Вы должны понимать, что я сам заинтересован в клиентуре, — прибавил Борис Всеволодович. — Ваш приятель не был обманут, не так ли?

— И сколько за коробочку?

— Пять рублей — стандартная цена.

Мужчина достал бумажник.

Я потянул Димку за рукав, мы на цыпочках отступили в глубь отдела и нырнули в толпу.

— Это он?

Я кивнул.

— Причем же здесь пионерский лагерь?

Я недоуменно пожал плечами.

— Давай вернемся, — решительно сказал Димка. — Подойдем к нему, и ты спросишь, что это за цирк.

— Я же обещал ему…

— Ладно, иди один. Жду на улице.

— Не хочу я подходить.

— Почему? — настаивал Димка. — Боишься? А ракетку-то, наверное, придется вернуть. Не нравится мне все это.

В душе я надеялся, что Борис Всеволодович уже ушел. Напрасно: он стоял в дверях универмага и разговаривал с молоденьким чернявым пареньком, у которого в руках были ракетки для большого тенниса. Должно быть, паренек тоже дал Борису Всеволодовичу свой адрес, — тот записывал что-то в маленькую книжечку. Парнишка скрылся в подземном туннеле.

Я оглянулся на Димку, который ободряюще моргнул мне, и неуверенно сказал:

— Здравствуйте, Борис Всеволодович!

Борис Всеволодович вздрогнул и быстро спрятал записную книжку.

— Ты чем-то озабочен? — спросил он.

Я набрался храбрости.

— Борис Всеволодович, я был там, — я махнул рукой, — и слышал ваш разговор.

Борис Всеволодович, казалось, не понял меня.

— Но ведь ты же не нарочно?

— Нет, — кивнул я. — Вы просто оказались рядом.

— Ну вот. Значит, ты не подслушивал. Правда, приличнее было бы дать о себе знать. И что же?

Я замялся.

— Борис Всеволодович, а зачем вы… предлагали наши ленты?

Сказав это, я почувствовал великое облегчение. Борис Всеволодович, наоборот, как будто погрустнел.

— Вон что! — сказал он. — У тебя закралось сомнение… Понимаю… Понимаю.

Рукой он обхватил мои плечи и отвел меня в сторонку.

— Надо было объяснить это раньше, — начал он, — но я, знаешь, замотался. Дела по горло. Понимаешь, наши ребята хотят купить инструменты для эстрадного оркестра. А это стоит дорого! — Борис Всеволодович вдруг рассмеялся. — И вот мои мудрецы придумали переписывать на магнитофоне джазовые произведения в исполнении лучших музыкантов мира — Армстронг, Гутман, — а вырученные деньги откладывать в лагерную копилку!

Он перевел дух, а я почувствовал, как беспомощно и густо краснею.

— Кроме этого, они, конечно, работают в подшефном колхозе, но на прополке редьки, как ты понимаешь, столько, сколько им надо, не заработаешь. Теперь тебе все ясно?

Я опустил глаза.

— Это хорошо, что ты спросил по-мужски, напрямик, — закончил Борис Всеволодович, — иначе возникли бы недомолвки, а это никуда не годится.

— Борис Всеволодович, извините меня, пожалуйста, — с искренним раскаянием произнес я, но он прервал меня:

— Хватит, хватит! Мы все выяснили, о чем говорить? Марш за подарком!

Я попрощался и побежал к Димке. Рассказав ему все, что я услышал, я, счастливый, потянул его в отдел игрушек. Но к Димке так и не вернулось хорошее настроение. По пути домой он опять предложил вернуть ракетку и помогать пионерскому лагерю бескорыстно. Но я слишком хорошо помнил день, когда вернул себе славу чемпиона.

— Нет, Димка, не могу. Ракетку я не отдам.

8

Олег Николаевич, кажется, уже все знал. Увидев меня, он усмехнулся и лениво проговорил:

— Ну что, Шерлок Холмс?

Наш путь лежал на Васильевский остров. Дверь одной из квартир по Съездовской линии мне открыл тот самый чернявый паренек, которого я видел с Борисом Всеволодовичем в Гостином дворе.

У него была смешная фамилия — Шуриков, но сам он казался очень деловым, хотя был на удивление разговорчив.

Прежде всего он не разрешил мне уйти, пока не прослушает пленку и не удостоверится в качестве записи. Он собирается подарить эти кассеты другу, большому знатоку джаза. Заодно он спросил, увлекаюсь ли я джазом сам. Я ответил, что нет. Тогда он включил магнитофон, продолжая говорить о разном.

Я еле успевал отвечать ему, как вдруг в углу комнаты я заметил теннисную ракетку, которую видел у Шурикова в руках. Шуриков охотно дал мне ее посмотреть, спросил, играю ли я в теннис, а я, в свою очередь, рассказал ему о своем «Лич». Он с интересом выслушал меня, заметил, что тоже немного играет в настольный теннис, и спросил:

— Наверное, дорогая твоя ракетка?

Я сказал, что мне ее подарили. Шуриков посмотрел на меня с некоторым уважением:

— Повезло тебе с отцом — добрый!

Я на минуту опустил голову, но тут же глянул в глаза Шурикову.

— У меня нет отца. Только мама и Варежка — младшая сестренка. А ракетку мне действительно подарили, только посторонние. Есть же хорошие люди!

— Есть, — согласился Шуриков. — Это твой шеф? Ну, тот, кто тебя прислал?

— Да.

— А он вообще кто?

— Учитель, а сейчас — начальник пионерского лагеря. Они собрали магнитофон, делают на нем записи, продают, а деньги откладывают на инструменты для эстрадного оркестра.

— Вот это изобретатели! — сочувственно воскликнул Шуриков. — Где же этот лагерь находится?

— Где-то в Токсово, Борис Всеволодович говорил.

— Молодцы ребята, — похвалил Шуриков. — Только ведь надо много ленты. Откуда вы ее берете?

— Покупаем. Ходим со старшей пионервожатой — Мариной Владимировной, Борисом Всеволодовичем и еще физруком Олегом Николаевичем…

— Стой-ка, стой-ка, Олег Николаевич — такой высокий, смуглый? Был у меня один знакомый физрук…

— Нет, — сказал я, — он смуглый, но не очень высокий. Кудрявый, широкоплечий и всегда какой-то сонный, что ли.

— Ходит не в спортивном костюме?

— Нет, в белых джинсах и белой рубашке, и всегда в черных очках.

— Нет, не он… Ну, ладно, тебе, наверное, пора? Запись приличная, беру.

Шуриков посмотрел на меня совсем по-дружески.

— А твою ракетку я бы посмотрел. Покажешь?

Я сказал, что конечно, и назвал свой адрес. Шуриков пообещал когда-нибудь заехать.

На улицу я вышел в отличном настроении. Мне очень понравился Шуриков, и я подумал, что обязательно расскажу о нем Димке. Я направился к набережной, где у спуска к Неве должен был меня ждать Олег Николаевич. Однако там я его не увидел. Я огляделся в изумлении. Правда, я немного задержался у Шурикова, но до сих пор Олег Николаевич всегда дожидался меня. Я спустился к воде, вернулся, добежал до моста, снова вернулся и остановился в растерянности. Так я простоял минут пять, как вдруг за моей спиной раздались торопливые шаги, и я услышал рассерженный голос Марины Владимировны:

— Вот же он! Спокойно греется на солнышке, когда другие сбились с ног, искавши его!

Я обернулся, и Марина Владимировна с ходу шлепнула меня по затылку. Потом она злобной скороговоркой сказала подоспевшему Борису Всеволодовичу:

— Все ваши штучки, воспитатель!

Последнее она произнесла насмешливо, и я подумал, что Борис Всеволодович одернет ее, но он строго спросил:

— Где ты был?

Я ответил неуверенно:

— На Съездовской линии, у Шурикова, куда мне велел зайти Олег Николаевич.

— Почему долго не возвращался?

— Разговаривал.

— С кем?

— С ним, с Шуриковым.

— Сколько, по-твоему, это продолжалось?

— Минут пятнадцать…

— Больше часа! Мы уже думали…

В это время на набережной показался Олег Николаевич. Он двигался, как всегда, медленно, даже лениво, явно оставаясь равнодушным ко всему, что происходило вокруг.

— Вот еще один недотепа! — с прежней злостью проговорила Марина Владимировна и возмущенно обмахнулась платочком. — Жрать уже скоро будет нечего, а он…

Она тоже не договорила до конца, теперь уже под яростным и повелительным взглядом Бориса Всеволодовича. Он же вновь посмотрел на меня:

— Пойми, ты нас обеспокоил. Пошел к незнакомому человеку… Мало ли…

— Извините, пожалуйста, — наконец выговорил я.

— Ладно, — сказал Борис Всеволодович, — поглядим. Быстро развезите пленку, потом поедем на Гражданку, там сегодня должны выбросить партию немецкой «ЦПР». Работать не на чем.

Мы с Олегом Николаевичем направились к трамвайной остановке. Я шел понурый, утреннего хорошего настроения как не бывало. Вдруг я вспомнил, что накануне Борис Всеволодович собирался на все ближайшие дни уехать в свой пионерский лагерь, и спросил Олега Николаевича, откуда же они с Мариной Владимировной взялись?

Олег Николаевич посмотрел на меня сквозь свои неизменные черные очки и так же лениво поинтересовался:

— Слушай, парень, ты действительно дурак или представляешься?

Ошеломленный, я приостановился.

— Как? Почему?

Олег Николаевич устало вздохнул:

— Да дел у них много, понял? — сказал он, и больше мы не разговаривали.

9

Вечером мы с Димкой играли в теннис, когда к нам подошел Алексей Иванович. Он возвращался с работы. Приветливо поздоровался с ребятами, посмотрев на мою ракетку, сказал: «Вот это да!» — даже взял ее в руки и попробовал сыграть, но выходило у него плохо. Затем спросил меня, когда вернется мама, он обещал ей починить наш электрический утюг. Я ответил, что мама сразу после работы хотела поехать к Варежке, а утюг я могу завтра снести в мастерскую. Однако Алексей Иванович сказал, что все-таки зайдет через час.

Он действительно пришел и устроился с инструментами на том конце стола, где обычно мама печатала на машинке. Я начал было читать, но он окликнул меня. Пришлось разговаривать.

Алексей Иванович спросил, отчего я летом остался дома, и мне пришлось объяснить, что мою путевку в пионерский лагерь мама отдала сослуживице: там заболела бабушка, и девчонку нельзя было отправить на дачу. Потом Алексей Иванович поинтересовался, как я провожу дни, неужели все время на дворе? По его мнению, это скучно, несмотря на теннис. На это я ответил, что у каждого свои дела и мне во дворе очень даже прекрасно. Тогда он сказал, что Димка только что получил письмо из Всеволожска, от бабушки и ее юннатов, его очень зовут приехать туда снова. Недалеко от дома парк и озера, в огороде уже полно зелени. Не хочу ли я поехать вместе с Димкой? Вдвоем нам будет весело.

Наверное, было заметно, как я обрадовался, потому что Алексей Иванович усмехнулся:

— Ну как, идет?

И вдруг я вспомнил заросшую молочаем яму на Приморском шоссе. Я вспомнил Димкино лицо. И я сказал то, что все равно когда-нибудь сказал бы за него:

— Я не поеду. И Димка больше не поедет во Всеволожск. Его отец погиб героем, и он никогда его не забудет.

Отвертка соскочила со шляпки маленького винтика и оставила на пальце Алексея Ивановича узкую, как ниточка, полоску крови. Он посмотрел мне в глаза, и я увидел, что ему тяжело, больно, и, уж конечно, не от царапины!

— Нам надо поговорить еще об одном деле, — медленно сказал Алексей Иванович, — но отложим этот разговор. Запомни: в ближайшие дни из дома — никуда. Ты понял меня? Никуда, ни под каким видом. Он сложил инструменты, забрал части утюга и ушел.

10

На другое утро я зашел к Димке и рассказал ему обо всем, что было накануне. Он выслушал меня, нахмурившись и словно обдумывая что-то. Потом сказал:

— Сережка, вчера Алексей Иванович спросил у меня, откуда у тебя такая ракетка. Что-то замерло у меня в груди, и я спросил:

— А ты что? Сказал?

— Нет. Только вот что: или ты сегодня же отдашь им ракетку, или я все расскажу.

— Что? — Я смотрел на Димку, словно не узнавая его.

— То самое.

— Я же заработал ракетку! Заработал.

— Чем заработал?

— Ты что, спятил? — в отчаянье выкрикнул я. — Что я, жулик, по-твоему?

— Ничего не жулик. А вот эти твои… очень может быть, и жулики.

— Но, Димка, ведь я же не прячу ракетку! Все ребята во дворе ею играют. Значит, и им ею больше не играть?

— Пусть.

— И тебе тоже!

Димка посмотрел так, что я понял: спорить бесполезно. Тогда я решился.

— Ладно, — сказал я. — Отдам ракетку. Но учти, ты мне не друг. Понял?

В Димкиных глазах вспыхнуло удивление, потом недоверие, потом они сразу стали чужими.

— Понял, — глухо произнес он.

Я стремглав выбежал из квартиры. В углу двора Сенька с Витькой резались в теннис. Сенька играл моей ракеткой и, завидев меня, восторженно закричал:

— Сережка, она крутит и снизу, посмотри! — И, поддав мяч, он перекинул его на сторону Витька́. — Во!

— Дай ракетку, — угрюмо сказал я.

— Ты вот так делай, — посоветовал Сенька, думая, что я хочу попробовать новый удар. Но я сунул ракетку за пазуху и пошел от стола.

— Ты что? — удивился Сенька. — Всегда давал, а теперь… Скоро придешь?

— А тебе что? — крикнул я и, чувствуя, что готов разреветься от обиды, побежал к воротам.

На этот раз Борис Всеволодович и его компания ждали меня в маленьком кафе-мороженом на Загородном проспекте. Первым меня заметил Борис Всеволодович и, наверное, велел остальным собираться, потому что Марина Владимировна стала спешно убирать кошелек и платочек, а Олег Николаевич взялся за сумку. Я положил перед ними ракетку и сказал:

— Борис Всеволодович, большое спасибо вам за ракетку, но я больше не буду вам помогать, и возьмите ее обратно.

За столиком воцарилась тишина. Сидевшие переглянулись, и Борис Всеволодович мягко спросил:

— Сережа, почему? Ты нам так нужен сегодня.

Он был в самом деле огорчен.

— Лето кончается… Мы хотели взять тебя к нам в Токсово, зайти в магазин за лентой, а потом завезти тебя в наш пионерский лагерь, чтобы ребята могли с тобой познакомиться, поблагодарить за все. В последний раз, понимаешь?..

Я слушал Бориса Всеволодовича, и мне было неудобно оттого, что он, взрослый, просит меня о чем-то; кроме того, я посмотрел на «Лич», который пока еще оставался моим, и надежда шевельнулась в моей душе: может быть, Димка ошибся?

— Ну как, Сережа? — спросил Борис Всеволодович, видя мои колебания.

— Ладно, — в конце концов согласился я. — Если последний раз, то поеду.

На метро мы быстро добрались до Финляндского вокзала, а когда бежали на электричку, которая вот-вот должна была уйти, мне показалось, что в толпе мелькнул Димка. Я обернулся, но как следует ничего не успел увидеть.

Между Кузьмоловом и Токсовом начались горы и спуски, знакомые по давнишней поездке с Димкой и его отцом. У меня защемило в груди, и вдруг мне стало совершенно безразлично, что будет со мной дальше. Выйдя из электрички, я равнодушно проследовал за Борисом Всеволодовичем, и вскоре мы вошли в здание универмага.

В отделе радиотоваров действительно стояла небольшая очередь за лентой. Как обычно, Марина Владимировна начала болтать о пионерском лагере и вытолкнула меня вперед. Продавщица, аккуратная девушка в синем халатике с кружевным воротничком, внимательно осмотрела нас, как будто задумалась, а потом сказала, что у нее под рукой нет такого количества ленты, нужно принести со склада, так что нам придется немного подождать.

Мы долго стояли у прилавка, и я равнодушно оглядывал отдел, когда мне снова померещилось среди покупателей Димкино лицо. Я сделал шаг в ту сторону, и тут же Олег Николаевич крикнул:

— Шеф, мотай! Милиция!

Борис Всеволодович и Марина Владимировна метнулись к дверям. Олег Николаевич хотел выбежать за ними, но ему навстречу бросился Димка — самый настоящий живой Димка. Я кинулся на помощь, но Олег Николаевич, сцепив руки, ударил Димку по голове, и тот упал, ударившись при этом о дверной косяк.

На улице резко затормозили милицейские «газик» и мотоцикл. Двое в форме схватили за плечи Олега Николаевича. В дверях появился еще один милиционер, лейтенант, в котором я с великим изумлением узнал Шурикова.

Откуда-то появился Алексей Иванович и бросился к Димке. Взял его на руки и понес к подоспевшей машине «Скорой помощи». Шуриков остался со мной.

— Эх, ты! Рассказал бы про все Алексею Ивановичу, ничего этого не было бы. И вообще накрутил ты дел! Хорошо еще, Димка с вокзала позвонил, за тебя боялся. Ну, пошли. Носильщика взяли, надо остальных искать.

Я посмотрел на него, не понимая. Шуриков усмехнулся.

— Носильщик — это прозвище одного из твоих благодетелей. Второй называет себя Усатым, третья — Лиса Алиса. Есть люди, которым клички больше подходят, чем имена.

Олега Николаевича увез мотоцикл. Мы влезли в «газик», где рядом с шофером уже сидел Алексей Иванович. В рации водителя затрещало, далекий женский голос позвал:

— Пятьдесят второй, пятьдесят второй, я — «Сокол», я — «Сокол». Как слышите меня? Прием.

Алексей Иванович поднес ко рту маленький микрофон.

— «Сокол», «Сокол», я — пятьдесят второй. Слышу вас хорошо. Прием.

— Сорок девятый взял на борт Носильщика, двигаются к Токсову. Вам — пляж, искать женщину, приметы уточнить у мальчика. Прием.

Шум рации прекратился. Алексей Иванович обернулся ко мне. Дальнейший наш разговор состоял из быстрых коротких фраз.

— Во что одета Марина Владимировна?

— В белой кофте… В юбке… В руках сумочка.

— Какого цвета юбка?

— Белая с цветами — желтыми и коричневыми.

Мы с Шуриковым вылезли из «газика» и вышли на откос, с которого открывался пляж, переполненный людьми. Мне показалось, что в такой массе народа просто невозможно найти одного человека, но Шуриков, когда я сказал ему об этом, только усмехнулся:

— Ты думаешь, мы здесь одни?

Мы двигались медленно. Многие из загоравших располагались не у воды, а на полянах между деревьями, и нам приходилось то спускаться, то подниматься. Несколько раз мне казалось, что я вижу Марину Владимировну, но, подойдя ближе, я убеждался, что ошибся. Вдруг возле густого куста можжевельника я наткнулся на тщательно расстеленную юбку знакомой расцветки, рядом с которой стояли белые босоножки. Шуриков все понял с одного взгляда.

— Ага, — сказал он, — хозяйка, значит, купается. Ну-ка, давай сюда.

И он потянул меня за куст можжевельника. Мы стали ждать, но на поляну никто не выходил. Почему-то меня била дрожь. Шуриков негромко сказал:

— Не трусь! Теперь хуже не будет.

И вдруг подался вперед. Сквозь пушистые колючие ветки я увидел, что от озера к нам поднимается девушка в купальном костюме. Она подошла к вещам и в недоумении отшатнулась. Оглянулась, отошла немного, словно не узнавая места, и наконец подбежала к пожилой паре, сидевшей неподалеку. Шуриков кивнул мне — идем, мол, — и вышел из-за куста. Тем временем девушка привела пожилую пару к своей одежде и стала что-то говорить, разводя руками.

— Что случилось, девушка? — спросил Шуриков.

Та обернулась.

— Вы давно здесь? У меня пропало платье.

— То есть как это? — удивился Шуриков, но мигнул мне в сторону Алексея Ивановича, который тоже показался на берегу довольно далеко от нас.

— Я пошла купаться и оставила здесь платье, голубое, в горошек. А теперь вот пришла…

Я не слышал, что она рассказала дальше, потому что во весь дух бежал к Алексею Ивановичу. Увидев меня, он заторопился навстречу.

Я рассказал ему обо всем, и мы поспешили наверх.

— Прошу в мою машину, — сказал он девушке, затем повернулся к нам с Шуриковым: — И вас как свидетелей.

Сам он еще задержался на месте, расспрашивая всех загоравших, не видел ли кто-нибудь здесь женщины в голубом платье. Наконец одна из женщин сказала, что четверть часа назад, когда сама она с ребенком спускалась к воде, ее чуть не сбила с ног темноволосая молодая женщина. Она взбежала наверх и тут же села на автобус, шедший до вокзала.

Алексей Иванович первым влез в «газик», и через плотно закрытую дверцу машины до нас донесся треск рации. Затем сели и мы. В поселке было людно, водителю приходилось то и дело притормаживать. Когда мы подъехали к вокзалу, электричка уже ушла.

11

Я растерянно глянул на Алексея Ивановича.

— Спокойно, — сказал он и повернулся к девушке. — Мы сейчас отвезем вас домой. Очень прошу вас, дойдите до отделения милиции и напишите заявление о пропаже. А эти сувениры, — он показал на одежду Марины Владимировны, — мы заберем с собой.

Мы высадили незадачливую купальщицу у ее дома и выбрались из поселка. Косогоры и сосенки замелькали навстречу. Алексей Иванович включил рацию.

— «Сокол», «Сокол», я — пятьдесят второй. Как слышите меня? Прием.

— Я — «Сокол». Слышу хорошо.

— «Сокол», больницу запрашивали? Прием.

— С больницей говорили. Сотрясение мозга, ушиб, перелома позвонка нет. Температура тридцать девять.

Я ловил каждое слово о Димке и о маме, которая, как оказалось, уже была в милиции и, наверное, страшно переживала из-за меня. Потом тихо спросил:

— Алексей Иванович, а Бориса Всеволодовича поймали?

Алексей Иванович сказал негромко и раздельно:

— Поймали, Сережа.

— А как вы узнали, что мы уехали из города?

— Видишь ли, преступники действуют не в пустоте. Кругом люди. Сначала нам позвонили из одного магазина, где вы покупали ленту. Усомнились, что пионерскому лагерю нужно такое количество. Затем нам стало известно, что ваш хозяин ищет покупателей. Затем появился ты…

Я вопросительно посмотрел на Шурикова, и он, как бы отвечая, утвердительно кивнул мне.

— Твои… знакомые скупали пленку, делали записи джазовой музыки и спекулировали этими записями, нигде не работая. Чтобы самим не попадаться, они искали подручных.

— Пятьдесят второй, я — «Сокол», как слышите меня? Прием.

— Слышу. Прием.

— В третьем вагоне электрички, идущей на Ленинград, — женщина в голубом платье в горошек. Билет до Пискаревки. Прием.

Машина прибавила скорости. На ступени платформы мы поднялись в тот момент, когда состав затормозил и двери с шипением раздвинулись. Я напряженно всматривался в лица выходивших из электрички. Вдруг возле третьего вагона послышался шум, и два милиционера вывели на перрон упирающуюся Марину Владимировну.

12

Каждый день я прихожу в свой любимый дворик и думаю, думаю… Вот и солнце сделалось по-вечернему нежарким. Скоро придет с работы мама, нужно успеть вернуться к ее приходу. Она еще больше осунулась. Иногда, проснувшись ночью, я слышу, как она плачет. В такие минуты мне становится ужасно жаль ее, так и подмывает броситься к ней, обнять, попросить прощения. Но я только глубже зарываюсь в подушку и снова и снова казню себя за все. Разве мама простит? Разве можно меня простить? И разве простит меня Димка?

Я поднимаюсь и бреду к дому. Под аркой слышатся шаги. Я прячусь за высоким штабелем досок. Во дворик вбегает Димка. Оглядывается вокруг. И оттого, что я знаю — не простит, мне вдруг все становится безразлично, и я выхожу из-за штабеля.

— Сережка!

Мне некуда деться, да и не хочу я бежать. Я смотрю ему прямо в глаза и жду.

А Димка вдруг спрашивает как ни в чем не бывало:

— Сережка! Поехали во Всеволожск? Я письмо получил от… бабушки и от малышей. Хочешь, дам почитать? Они там ждут. И еще — я понял… — Голос Димки становится звонким, напряженным, но говорит он твердо: — Я понял, что Алексей Иванович не виноват. И память об отце тут ни при чем. Отца мне никто не заменит, но это другое. Так?

Я молча киваю в ответ.


blog comments powered by Disqus